chispa1707 (chispa1707) wrote,
chispa1707
chispa1707

Categories:

ИСТОРИЯ О (36)

Оригинал взят у monten в ИСТОРИЯ О (36)
Оригинал взят у putnik1 в ИСТОРИЯ О (36)


Продолжение.
Ссылка на предыдущие главы
здесь.





Отдай жену дяде...

Война набухала как фурункул, бессмысленно и беспощадно. 8 июня, - раз уж о Европе, все даты по новому стилю, Николай II предупредил Белград и Софию, что надо ждать, когда позовут на стрелку, а кто занервничает без спросу, так он и будет виноват. Вопреки логике и справедливости, Россия тянула резину, как уже было сказано, не желая осложнений с сербами, в ожидании, что болгары все поймут и прогнутся под сербские хотелки как бы по собственной инициативе, не ставя Петербург в неловкое положение.

И в какой-то момент болгары, даже самые ориентированные на север, все поняли. В том числе,  что  тянуть дальше невозможно: 15 июня генерал Савов, «помощник главнокомандующего», доложил кабинету, что решение «демобилизация или война» следует принимать прямо сейчас, потому что «еще две недели, и речь сможет идти только о демобилизации». 22 июня состоялся Коронный Совет. Слушали: что делать? Постановили «в соответствии с договором, почтительно умолять Государя об арбитраже в недельный срок».

На этот текст, непозволительно настойчивый   («С великой болью в сердце подписывал я его», - профессор Данев), МИД России, наконец, изволил откликнуться: Сербии и Болгарии дали 4 дня на подготовку предложений. София отозвалась мгновенно: готовы к умеренным уступкам, но на базе признания договора, - то есть, своим поделимся, но свое выклянчивать не будем. На следующий день откликнулся Белград: готовы к умеренным уступкам, но «на основании нынешнего положения», - то есть, всё наше, что-то можем отдать, но ровно столько, сколько сочтем нужным.

Тем временем, в Македонии начались перестрелки: сербские и греческие войска постреливали по болгарским позициям, провоцируя ответ. Процесс «сербизации» ускорялся, «уполномоченные» из Белграда закрывали болгарские школы и гнали болгарских «бать», - и не было никакой уверенности, что на переговорах в Петербурге ведомство Сазонова не будет подыгрывать сербам. Напротив, после телеграммы с согласием на «сербский» вариант старта, стало ясно, что Белграду дан карт-бланш. И царь оказался в сложнейшей ситуации.

С одной стороны, на него давил Стоян Данев, твердя, что «Россия сурова, несправедлива, но другой России у нас нет», с другой, взвинченное общество требовало «Все или ничего!», «Война окончена! Да здравствует война!» и вообще, «Святото дѣло трѣбва да се доведе до край», да и сам Фердинанд после серии невероятных побед уверовал в непобедимость своих войск. К тому же, очень жестко щемили  «македонисты»: делегация в составе Николы Геннадиева («русофоб»), Димитра Ризова («русофил») и полковника Нерезова (нечто типа белградской «Черной Руки») мягко предупредила монарха, что именно «предательство Македонии» плохо кончилось для Стамболова, а затем стало известно, что «предательства» не простит и ВМОРО.

К тому же, совершенно нежданно поступило предложение из Вены: Дунайская держава предлагала («в случае, если Болгария предъявит свои законные права») помочь и даже на основе официального договора, который и был подписан 26 июня. Правда, на следующий день прилетел телеграмма из Бухареста: дескать, обидите Сербию, немедленно будете иметь дело с нами, но к этому всерьез не отнеслись, поскольку, выполнив просьбу России отдать Силистру, Болгария получила от России гарантии, что Бухарест больше в события вмешиваться не будет, и вполне логично было сделать вывод, что Петербург не захочет выглядеть треплом.

На всякий случай, - зная мнение премьера («Как в России скажут, так пусть и будет»), царь запросил мнения военных. Военные почти единодушно, - «почти» потому что Иван Фичев, начальник Генштаба, общее мнение не разделял и  подал в отставку, - сообщили, что повоевать можно. Только ни в коем случае не «На Афины! На Белград!», а исключительно чтобы «слегка вразумить» сербов, а заодно и греков. Так сказать, «потеснить» их на местности.

А сил хватит? – спросил царь. Так! – ответили генералы. – Потери велики, армия устала, но на святое дело хватит. А если Румыния? – спросил царь. А что Румыния? – ответили генералы. – Мы свое дело сделаем за три дня, а ей для мобилизации нужна неделя, да и лезет она только тогда, когда нет шансов получить по зубам. Спасибо, все свободны! – заключил царь, и еще какое-то время подумав, поздно вечером 28 июня, не ставя в известность ни премьера, ни кого то еще из министров, отдал Михаилу Савову устный приказ начать «вытеснение наглецов» из «бесспорно болгарской» зоны. И...

29 июня 1913 года в три часа утра 4-я болгарская армия нанесла удар по линии разграничения с сербами в Македонии. Войну не объявляли. Сообщили, что ничего против сербов не имеют, а всего лишь намерены «помочь им исполнить союзный договор, который Белград не денонсировал, а следовательно, признает», и план был, отдадим должное, неплох.

Предполагалось двинуться на Салоники, - но ни в коем случае их не занимать, - отрезав греческую армию, справедливо оцененную, как «ветошь», от сербов, а сербов «вытеснить» из «бесспорно болгарской» и, насколько получится, из «спорной» зон» силами мощной 4-й армии. При полной поддержке населения, в которой никто не сомневался, потому что ВМОРО брала это на себя. После чего, учредив органы местной власти, не посягать на «бесспорно сербское», но, заключив перемирие, - ехать в Петербург договариваться на базе «забрали свое, а большего не надо».

С вероятностью румынского вторжения считались, но, зная нравы Бухареста, сошлись на том, что первые же болгарские успехи сделают румын очень вежливыми, а если и нет, то ведь Австро-Венгрия их уже предупредила, а Россия, - гарант уступки Силистры в обмен на прекращение разговоров о всей Добрудже, - не захочет терять лицо и придержит амбиции бранзулеток. И действительно, несмотря на грозное «немедленно» от 29 июня, Бухарест величественно молчал, высказав разве что «надежду на взаимное понимание необходимости взаимопонимания».

Однако дальше пошло не совсем так, как рассчитывали. Даже совсем не так. Греки и сербы, как выяснилось, очень неплохо подготовились, так что, болгарское наступление провалилось, и хотя профессор Данев уже 1 июля распорядился прекратить боевые действия, было поздно: не обращая внимания на «сожаления» Софии и формально объявив войну Болгарии, бывшие союзнички перешли в контрнаступление, - после чего, 3 июля, объявил мобилизацию и Бухарест.



Мы будем стоять за вашими спинами!

Все складывалось не очень хорошо, однако варианты были. Затребовав срочного вмешательства Вены, Фердинанд уполномочил премьера, «любимчика русских», срочно убедить Россию, что «вытеснение» задумано только для соблюдения договора, а слово Государя по-прежнему определит для Софии всё, - лишь бы оно прозвучало конкретно и однозначно. Однако Александр Нелидов, - как пишет он сам, - «с искренней скорбью разъяснил милейшему Стояну Петровичу», что «никакого посредничества не будет», поскольку «войну эту Государь считает предательской и изменнической» по отношению как к «союзникам, так и к России», в связи с чем, «Россия вряд ли сочтет возможным убеждать Румынию», поскольку «Фердинанд должен быть строго наказан».

Слабые попытки Данева указывать на то, что Болгария все-таки просит только соблюдать договор, а «союзнички» заключили военный союз против нее в день подписания Лондонского мира, когда еще никто ни о чем таком не думал, разбились о грустное молчание и сочувственную улыбку. Сразу после такого афронта профессор Данев подал в отставку, которую царь не принял, поскольку к рулю в такой момент никто не рвался, и даже попытка доверить формирование кабинета Александру Малинову, сильной руке, ни к чему не привела. «Русофилы», всегда уверенные в том, что «Россия не сдаст», были  раздавлены. Никто не знал, что делать, руки опустились у всех, дошло и до инфарктов.

И в этот момент царю пришло письмо.  Лидеры «либералов», - Никола Геннадиев, политический наследник Стамболова, Димитр Тончев, фанатичный «западник», и хорошо знакомый нам Васил Радославов,  отборные, «идейные» русофобы со стажем, много лет сидевшие в глухой оппозиции, монотонно ноя о «засилии русофилов» и «угодничестве перед Россией», ссылаясь на соглашение с Веной, достигнутое не без их участия,  сообщали, что готовы «взять на себя груз ответственности», но только в том случае, если Его Величество признает ориентацию на Петербург ошибочной, «в полной мере положившись на надежную опеку Дунайской державы». И никаких коалиций с  «русофилами», которые уже подставили страну по полной.

Формулировки были крайне жестки, но вариантов не оставалось, и Васил Радославов получил мандат на формирование правительства «по своему усмотрению», - то есть, предельно «русофобского». Вплоть до официального заявления, что «Нет другого спасения для Болгарии, кроме возвращения в Рим», то есть, если потребуют, то и уния с католиками. Экзарха Иосифа, заявившего было протест, попросили убедить Петербург «не юлить», а если не может, не мельешить под ногами. Разве лишь на случай, если Россия все же смилуется, первым помощником главнокомандующего» вместо лузера Савова стал на 146% пророссийский генерал Радко Дмитриев.

В принципе, предложение «либералов» имело смысл. Если Петербург решил обидеться, то Вена, гарантировавшая несколько дней назад «стоять за спиной Софии и оказывать полную поддержку», в момент подписания обманывать не собиралась. Вопрос с румынами решался просто: помощь против любого вторжение в Болгарию извне соглашением предусматривалась сама собой, а насчет прочего имелись два варианта действий, оба вполне подходящие Софии.

В случае, если болгары, - а в это верили, - будут побеждать, предполагалось просто препятствовать попыткам питерских вписаться в игру, вплоть до войны, если Россия решится. А если у болгар пойдет плохо, - во что не верили, - тогда, куда ж деваться, удар в тыл сербам, опять-таки, независимо от реакции России. Однако оба варианта предполагали возможность серьезной эскалации, а следовательно, консультации с Берлином, - а Берлин в ответ на информацию графа Берхтольда, главы МИД «восточного Рейха», ответил “Nein”.

Кайзер полностью принял аргументы Вены, но «чрезвычайный проект» перевооружений должен был дать эффект не ранее конца года, а декабрьское предупреждение Англии не предрасполагало к авантюрам. Тем более, что, - ввиду будущей Великой войны, которая считалась неизбежной, - не хотелось совсем отталкивать Румынию, и без того склонявшуюся к Антанте в связи с обширными видами на Трансильванию.

Так что, после прозвучавшего 5 июля «рассуждения графа Берхтольда считаю плохо проработанными, если не ошибочными», Вена дала отбой, о чем Франц Иосиф и уведомил Фердинанда телеграммой, завершавшейся словами «Примите мое глубокое сожаление и полное сочувствие в столь трагической для Болгарии ситуации», - и вот это уже означало полный крах. Теперь, когда старший Рейх умыл руки, велев младшему Рейху не вмешиваться, а Петербург решил «наказать» наглого Кобурга, на Болгарию кинулись все.

К 10 июля болгарские части, действовавшие против Сербии, отошли к старой границе, а глубокой ночью, в связи с разрешением питерских, плюнув на договоренности с венскими, румыны перешли Дунай. Спустя несколько часов Фердинанд объявил, что пусть берут Южную Добруджу, лишь бы ушли, однако гордые потомки римлян теперь хотели еще и Варну, в связи с чем начали разрушать мосты и железнодорожные линии. Однако вели себя очень осторожно, не углубляясь, поскольку отпор местной полиции наносил им, как сообщало в Бухарест командование, «неприемлемые потери».

Это в какой-то мере развязало болгарам руки, на Западный фронт двинулись подкрепления с «гарантированной» турецкой границы,- и тогда, 12 июля, в войну, в свою очередь, плюнув на все обязательства, вступили турки. Что само по себе было бы и не так страшно, однако появление нового фронта воодушевило румын. 14 июля они, наконец, двинулись на Софию, правда, по-прежнему осторожничая и даже при одиночных винтовочных выстрелах из канав останавливаясь, чтобы отработать опасные участки артиллерией.



Утраченные иллюзии

К 18 июля ситуация сложилась идиотская. Переформировавшись и бросив на произвол судьбы турецкую границу, болгары подошли вплотную к перелому войны в свою пользу. Генеральное наступление сербских войск захлебнулось в сражении у села Калиманцы на реке Брегалнице, и вероятность перехода болгар в наступление была очень велика.

В тот же день началось успешное наступление против основной (40 тысяч стволов) группировки греков, оказавшихся под угрозой окружения, что и случилось 30 июля, а турки, 23 июля взяв Адрианополь, к ярости Белграда и Афин, ожидавших от них куда большего, на том и остановились с заявлением, что «свое взяли, чужого не надо».

В целом, ничего не было потеряно, - если бы не румыны. Пусть медленно, пусть пугливо, но они продвигались к Софии, и 30 июля, заняв село Враждебна на подступах к болгарской столице, объявили, что «намерены предать город огню и мечу». В том, что бранзулетки слово сдержат, никто не сомневался, как и в том, что будь в городе хотя бы пара полков с несколькими батареями, проблемы бы не возникло, но защищать Софию, кроме женщин да гимназистов, было некому, а снимать войска с ближнего фронта означало пригласить в столицу сербов.

Короче говоря, не было ни времени, ни сил. «Это уже не война, - констатировал Фердинанд. - Это черт знает что!», -и в тот же день царь и Радославов приняли предложение перепуганного короля Константина о заключении перемирия, которое в тот же день было подписано в Бухаресте, после чего начались переговоры. И только теперь в Петербурге сообразили, что, скажем так, погорячились, потешив самолюбие, но сделав себе же хуже.

Об этом, затягивая ситуацию, никто не думал, а оно случилось. Симпатии софийского политикума к России, казалось бы, безразмерные резко скукожились. Даже самые близкие, вплоть до «любимчика» Данева, уклонялись от встречи с послом, а «прагматики», готовые дружить с кем угодно, лишь бы польза была, поддержали «новый курс» Радославова.

«Если для России, как и прежде, важны только ее интересы, да еще интересы сербов, но не интересы Болгарии, - писал Тодор Александров, - то и нам, болгарам, нет смысла стелиться под нее. Обсуждения возможной автономии под австрийской эгидой, или унии, как способа сохранить македонских болгар под сербским и греческим игом, даже передачи некоторых районов Албании, - все это происходит с нашего ведома и согласия, без оглядки на тех, на кого нельзя положиться».

Сознавая, что происходит, МИД Империи заметался. Болгар хотели проучить, но не терять. Российская делегация на возобновившейся конференции в Лондоне и российские представители в Бухаресте начали «выдвигать инициативы», стремясь убедить Софию, что Петербург, в сущности, на ее стороне, но с минимальным успехом. Удалось разве что заставить румын отказаться от претензий на Варну, но во всем остальном мир, подписанный 10 августа, для «главной силы Балканского союза» был беспощадно унизителен.

Сербия получила не только и «спорную», и почти всю «бесспорную» болгарскую зону в Македонии, «из жалости и по заступничеству России» оставив болгарам оскорбительно малую часть Пиринского края, и выросла вдвое, разбогатев на 1,5 миллиона душ. Греция округлилась в 1,5 раза, зато населения стало почти вдвое больше (половина – болгары) и утвердилась в Салониках, приобретя вдобавок длинный шмат побережья и порт Кавалла, на который даже не зарилась.

В этом вопросе на стороне Софии, вместе с Петербургом выступила и Вена, и Петербург, но «старший» Рейх, не желая окончательно оттолкнуть Бухарест, и Франция, ставившая на греков, как противовес Италии, передавили, и только заступничество Англии позволило болгарам удержать за собой кусочек Беломорья с маленьким портиком Дедеагач. Южная Добруджа с городами Туртукай и Балчик, - самые плодородные земли страны, - отошла румынам, причем Болгария обязалась срыть пограничные крепости и не строить новых.

А 29 сентября в Стамбуле был подписан договор и с турками. Из всей Восточной Фракии болгарам оставили «утешительный приз», город Малко Тырново, на ультиматум же России, потребовавшей вернуть Адрианополь, младотурки ответили, что уступят только если отнимут силой, и Петербург дал задний ход. Воевать не хотелось, да и партнеры бы не позволили. В конечном итоге, Сергей Сазонов признал Вторую Балканскую «своей крупнейшей неудачей, от самых истоков до исхода», однако уходить в отставку не стал.

Для Болгарии же случившееся стало не просто трагедией, но, как вскоре раз и навсегда признали, Национальной Катастрофой. Позже – «Первой», но об этом еще никто не знал. Зато все знали, что страна, вынеся на себе главную тяжесть войны с турками, потеряв больше всех, - 66 тысяч только убитыми (у сербов 17 тысяч, у греков 14 тысяч, у черногорцев и вовсе 2,5 тысячи), была ограблена, потеряв даже часть своих земель, а получив крохи. И менее всего в трагедии были виноваты люди с оружием, сделавшие все и даже больше, но подставленные какими-то закулисными барыгами.

Это оскорбляло неимоверно, а тысячи беженцев из Македонии, Фракии и Южной Добруджи, рассказывавшие страшные вещи о «разболгаривании», только подогревали гнев. Как совершенно справедливо указывает Роберт Крэмптон, «договор в Бухаресте, больше похожий на групповое изнасилование, породил среди болгар реваншистские настроения. И это имело под собой основания, так как расправа над оказавшимися в отчужденных территориях людьми, проявлявшими признаки связей с Болгарией или с болгарской культурой, была и со стороны сербов, и со стороны греков, и особенно, со стороны румын беспощадно жестокой».

Медленно приходя в себя, общество пыталось делать выводы, и первые выводы были просты. «Не следует болгарам, - размышляло популярнейшее «Народне слово», - таить обиды на Вену или Петербург. У Великих Сил свои Великие Замыслы, а нам нужно только запомнить это, и оказывать услуги впредь только за плату,  тем, кто предложит больше, с полной оплатой вперед. Не следует таить обиду на турок. Турки, в конце концов, всего лишь использовали возможность вернуть свое, как сделали бы и болгары, и к тому же повели себя  благородно. Не следует таить обиду и на греков. Говоря по правде, с ними ведь не обговорили заранее, что кому принадлежит. Но каждый болгарин отныне  поставит себе целью отмщение сербам, хитрым ворам и клятвопреступникам. А что до Румынии, то эту вошь в волосах человечества рано или поздно следует раздавить».

С такой оценкой соглашались все. В том числе, и Фердинанд, записавший в дневнике: «Скорбь, стыд, огорчение, все потеряно, даже и честь не спасена». Позже, встретившись в Вене с с испанским королем Альфонсом XIII, в ответ на участливый вопрос о самочувствии, царь заявил: «Скверно. Больно за себя, больно за Болгарию. Да, я сделал ошибки, и знаю, какие упреки мне последуют. Но болгары возьмут свое, и меня ничто не остановит. Мой час придет. Я отомщу. Подожгу Европу со всех четырех сторон». И он не шутил. Хотя в тот момент думать приходилось не о мести, а о том, как удержаться на престоле, - и задача эта была далеко не проста.

Продолжение следует.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment